Приходится всегда быть больше, чем адвокатом, если дело касается детей

Последние несколько лет Команда адвоката Жарова стала интенсивно работать с доверителями из-за рубежа. Это очень интересный, познавательный опыт и богатый материал для анализа. В целом, сейчас почти половина времени работы Команды — работа на иностранных доверителей.

Однако, при работе с иностранцами, помимо очевидных культурологических и языковых барьеров, возникают весьма неожиданные (для нас, во всяком случае) проблемы, связанные с разницей ожиданий от адвоката, практикующего, например, во Франции. Мы, как следовало предполагать, разные, и ведём  дела по-разному. И ожидания от адвоката в России нельзя мерить по тому, что ожидается от avocat во Франции. Об этом я и решил написать.

Команду адвоката Жарова никак нельзя назвать «обычной», ординарной юридической фирмой. Даже по меркам российской адвокатуры, то, что делает для своих доверителей адвокат Жаров — заведомо шире, чем просто оказание юридической помощи. Не потому что остальные — хуже или ведут себя неправильно. Прежде всего, одно из наших ключевых обязательств — высокий уровень сервиса, включающий не только безупречное оказание собственно юридической помощи, но и постоянный, тщательный и стопроцентный контроль. Мы «ведём», контролируем, даже те процессы, которые, вообще-то, должны происходить самостоятельно… Но параноидальная боязнь ошибки (речь же — о детях) вынуждает нас проверять снова и снова, контролировать, предупреждать… Такой уровень сервиса стоит недёшево. Разумеется, далеко не все готовы за него платить. Но — скажем честно — далеко не все коллеги в состоянии его и поддерживать.

Поэтому когда ко мне обращается француз, итальянец, американец и ожидает, что сейчас у него будет «русский лойер», мне приходится тратить время на объяснение: юрист — этого мало. В России юристу приходится быть больше, чем юристом.

* * *

Когда житель Европы обращается к адвокату, юристу, его желание — получить именно юридическую услугу. То есть, подать в суд, провести дело, принять участие в исполнении решения суда.

Такие же ожидания есть и у иностранцев, обращающихся к российскому адвокату: давайте пойдём в суд. Например, когда речь идёт о том, что второй родитель ребёнка увёз его на каникулы в Россию, к бабушке, и обратно на родину, во Францию, не вернул.

Как видится подобная ситуация, например, из Брюсселя, Мадрида или Вены? Конечно, нужно сначала поговорить с матерью ребёнка, объяснить, что будет дальше. И такой разговор лучше всего проведёт какая-нибудь служба по защите прав детей. Адвокат напишет обращение туда – в течение недели разговор обязательно состоится, а мать ребёнка уже как-то начнёт понимать, что просто так её действия не пройдут. Кроме того, та же социальная служба организует общение ребёнка со вторым родителем на своей территории и найдёт способ воздействовать на родителя, чтобы эта встреча состоялась.

Если разговоры не возымели успеха — достаточно быстро будет подготовлено обращение в суд, который достаточно быстро (а уж по меркам старушки-Европы — почти мгновенно) рассмотрит этот иск и с хорошей долей вероятности предпишет возврат ребёнка, согласно Конвенции 1980 года.

Это — Европа.

В России всё иначе.

Для начала, никто из официальных лиц не будет разговаривать ни на каком другом языке, кроме русского. Не из вредности — просто потому что не умеют, не знают.

В России уровень эффективности органов по защите прав детей находится в районе нуля. Никакими властными полномочиями они не обладают, никого ни к чему принудить не могут. Но это полбеды. В большинстве случаев органы опеки в России нужно ещё убеждать, что встречи отца с ребёнком — это обязательная история, это нужно, прежде всего, ребёнку, и наличие конфликта между родителями — не препятствие такому общению. Нельзя рассчитывать, что органы опеки способны предоставить родителям какое-либо «нейтральное место» для встреч родителя с ребёнком. Невозможно рассчитывать, что органы опеки действительно будут осознавать, что у родителей действительно равные права.

И вы можете совершенно точно ожидать, что в любой ситуации орган опеки будет на стороне того родителя, который пытается оставить ребёнка в России. Просто потому, что «дома — лучше».

Суд? Да, в России суд происходит, чаще всего, быстрее, чем в Европе. Но и там будет всё только по-русски, переводчика вы себе будете обеспечивать сами. Можете быть готовы к тому, что большую часть происходящего переводчик просто не успеет вам перевести. Суд в России, как правило, никак не «впечатляется» от того, что одна из сторон говорит неправду. Да, в России можно прийти в суд, соврать, быть пойманным на вранье, и после этого ещё и получить решение в свою пользу. Нет, никто, конечно, врать не советует, враньё не поддерживает, но к неправде, преувеличению, или «забывчивости» матери, удерживающей ребёнка, отнесутся с большим снисхождением: мать может врать ради ребёнка, она же мать.

Дальше. Суд в России — это может быть быстро, но.. часто. Заседания могут назначаться каждые две недели, но занимать 15 минут. Так, что мне, адвокату, приходится дольше объяснять доверителю, что это было такое. Часто заседания переносят по непонятным причинам. Непонятным даже нам, опытным российским юристам. Переносят просто потому, что государственная служба защиты детей ещё не подготовила отчёт. Как такое возможно? Ну, вот, как-то, как видите, возможно.

Процедура в суде тоже сильно отличается от привычной европейцу.  Например, не стоит ожидать, что все доказательства по делу вам будут предъявлены до начала заседания. Нет, самые интересные доказательства могут появиться на столе у судьи в самый последний момент и то, что они не переведены на язык, который вы понимаете, судью не обеспокоит — получите 10 минут на устный перевод, и  ещё две минуты чтобы что-то возразить. И — судья ушла выносить решение. Свидетели могут быть допрошены в самом конце слушания, когда вы не будете иметь ни минуты, чтобы что-то возразить… Иными словами, поддержание равноправия сторон не слишком заботит российских судей.

По моему опыту, иностранцы, приняв участие в одном-двух заседаниях судов выходят оттуда с головной болью. Действительно, многие вещи просто не помещаются в голове: их «прошли» в Европе лет 200 назад.

Все эти истории, конечно, можно обсудить вечером за кружкой пива, и посетовать на несовершенство мира. Но задача-то в другом: нужно и в этих условиях как-то добиться доступа к ребёнку, как-то сделать так, чтобы враждебно настроенные органы опеки всё же поняли, что они должны сделать, и сделали это, чтобы суд, разбирая дело, не только придерживался формальных правил, но и при вынесении решения был максимально снабжён аргументами для вынесения правильного решения.

И всё это — совершенно другая работа, нежели мы видим у наших коллег в Европе. Мне приходится не только разбираться в праве лучше остальных (и спорить о праве, о том, как трактовать написанный 20 лет назад закон), но и уметь в ситуации, выходящей за рамки правового поля, отстоять интересы доверителя и его ребёнка…

Моя французская коллега привела пример: мы, говорит, пишем в суд по 50 листов заявления. Я стараюсь именно заявления писать более короткими (ну, 10 «французских» листов, если учесть размер шрифта и плотность текста), но зато потом каждое ходатайство обосновывать, описывать, объяснять досконально, не оставляя никакого шанса «понять неправильно». И у нас выходит на процесс не по 50, а по 80-90-100 листов различных документов, подготовленных для суда.

Итальянский юрист удивится, испанский возмутится, французский закатит глаза к небу… А российский — живёт в этих реалиях.

Мы бы, наверное, никогда не смогли работать в США с таким бэкграундом. У нас нет такого объёма практики, в тоннах которой разбираются юристы в каждом штате США. Но у нас есть необходимость искать какие-то выходы и проходы в ситуации, когда всё и все — против вас. Законные выходы. Не взятки.

Кстати, о взятках. Есть такая категория иностранцев, которые, побывав в России на заре 90-х, и сегодня продолжают думать, что страна наша, включая правоохранительные органы, напоминает базар в восточном городе. Достаточно вынуть стодолларовую банкноту — и вопрос решается сам собой.

Это уже давно неправда. Во-первых, сто долларов сейчас готов вынуть из кармана каждый второй. И тысячу долларов. И тысячу фунтов. Ими никого не удивишь.

Во-вторых, сам факт наличия коррупции (а она есть везде) не означает, что в вашем конкретном случае среди десятка официальных сотрудников, занимающихся вашим делом, найдётся кто-то, кто готов будет у вас эту взятку взять. В судах прослушиваются все телефоны всех сотрудников, сотрудники органа опеки скорее умрут от страха, чем возьмут деньги у иностранца. А сумму взятки судье, учитывая, каким уровнем жизни и влияния в обществе он рискует, я даже не могу предположить.

В целом, в этой части судебной системы, по такого рода делам, взятки практически невозможны. Судьи действительно решают по-честному, исходя из своего внутреннего убеждения.

И задача адвоката в России — сквозь все известные препоны и преграды — донести до суда как свою точку зрения, так и набор аргументов для принятия правильного решения.

* * *

Также надо учитывать сложившийся в России общественный договор. В общем случае отцу (а тем более отдельно проживающему, разведённому) отводится в вопросе воспитания детей максимум второстепенная роль. Общество до сих пор убеждено, что ребёнку «лучше с мамой», а не с тем родителем, с кем лучше объективно. Убеждено, что основная обязанность отца — платить алименты, но даже их аккуратная уплата не гарантирует, что мать ребёнка захочет давать ребёнка отцу для общения.

Мать в России — собственник своего ребёнка. Отцам — сложнее в десять раз доказать свою родительскую состоятельность хоть в суде, хоть перед обществом.

Да, ситуация меняется последние десятилетия, но скорость этих изменений вынуждает меня констатировать, что написанное выше, скорее всего, будет актуально и для наших внуков…

К сожалению, несмотря на формальное наличие в законодательстве как равенства прав и обязанностей родителей, так и отдельно прописанных прав отдельно проживающего родителя — всё это из разряда теории. Добиться их соблюдения в реальной жизни — крайне непростая задача, явно выходящая за понятие «оказание юридической помощи»…

Убедите сотрудницу органа опеки, со стажем работы «ещё Ленина помню» в том, то платить алименты — не единственная обязанность мужика? И что, несмотря на то, что мать своего ребёнка он на дух не переносит (и их чувства взаимны), ребёнок всё равно должен общаться с папой.

Нам приходится это делать. Юридическая помощь? Да как-то тут уже ближе к медицинской…

* * *

Участвуя в разрешении любого семейного спора, адвокат, по моему глубокому убеждению, не должен действовать только как бездушный «советник по праву». Любая война кончается каким-то миром, любой семейный конфликт, особенно вокруг детей — заканчивается договорённостью.

Необходимость договариваться — в крови, например, у американцев. Приятно работать: чуть что — садимся за стол переговоров. Все понимают, война, конфликт, любое «боестолкновение», тем более в суде — долго и дорого. Очень долго и очень дорого. И поэтому — договариваемся до упаду.

Но посадить за стол переговоров женщину, сбежавшую с ребёнком из Испании (потому что муж, которого выбрали всего лишь год назад, оказался гадом — и я ей верю) —  почти невозможно.

Она будет отбегать по России всё дальше и дальше от границы, надеясь, что мужик по дороге «отвалится сам». Не отвалится, «за мужика» работает Команда адвоката Жарова, но ведь этого не объяснишь…

В какой-то момент будет получено решение суда. Как правило, оно не понравится обеим сторонам, будет неудобно для исполнения, «ни рыба, ни мясо»… Но вот с таким вот решением придётся жить. Вы же, два взрослых человека, тщательно и аккуратно сжигали мостики между собой на протяжении двух-трёх лет. И теперь, находясь в состоянии атомной войны друг с другом — всё же будете вынуждены сесть и договариваться. Даже если у вас в руках решение суда — всё равно, хоть по мелочи, но договариваться придётся.

Так скажите, почему вы не садитесь за стол переговоров тогда, когда вас за него усаживают? Надеетесь победить? Кого? В чём будет победа? В том, что ребёнок никогда не увидит отца?

Вы так уверены?

Она — уверена, а муж-испанец не понимает, почему нам приходится «воевать до последнего патрона», если у всех его знакомых, весьма горячих южных валенсийских парней и девчат, всё равно всё заканчивалось миром. Ну, или хотя бы прекращением огня.

* * *

Или вот как объяснить западному человеку, что мне, адвокату, приходится три часа (это не фигура речи — буквально: 180 минут) уговаривать судебного пристава выдать бумагу, которую тот обязан выдать по закону? В какую графу записать расходы на изготовление копии судебных документов для органа опеки (хотя такую копию им должен был изготовить суд)? Почему больше двух часов занимает разговор с директором школы, если по закону он и так обязан выдать ту информацию, которую отказывается выдавать? Почему если мать ребёнка не выпускает его из дома, мы едем в полицию и проводим там часы, а не полиция приезжает и ломает дверь?

Как тут можно объяснить что-то?

Приходится и в этой — неразумной, ужасной, несправедливой — ситуации что-то делать. Как-то с кем-то договариваться, заставлять эту систему работать.

* * *

Я очень мирный человек, добрый, люблю детей… Но вынужден, как и любой адвокат, занимать позицию, которую хочет доверитель. Будь я бывшим мужем этой барышни, я бы… может, и не был бы бывшим. Но я — адвокат. Причём адвокат противоположной стороны.

Конечно, я говорю много резкого, много честного и много нелицеприятного. Мой доверитель такого бы не сказал…   Так он и не говорил! Говорил это всё адвокат Жаров. И, если выставить Жарова за скобки, а он и возражать не будет — можно попытаться продолжить разговор.

Это важная вещь: адвокат, несмотря на то, что представляет интересы доверителя, всё же отдельная от доверителя персона. И всегда можно (и нужно) сказать, что все резкости, колкости, неприятности — это всё слова адвоката.

А мы — можем говорить совсем на другом языке. И даже договариваться.

Правда, если не договоримся, то Жаров опять вернётся, наденет доспехи, и с усталым лицом продолжит аккуратно нарубать вашу жизнь на мелкие кусочки, как кочан капусты: писать жалобы, строчить заявления, привлекать к суду, рассказывать всем вокруг, какая именно вы родительница или родитель…  Принуждать к миру. И это — тоже юридическая помощь.

* * *

Да, и как же мог забыть…

Звонит мне в субботу вечером доверитель (голландец) и довольно скучным голосом просит, чтобы я в понедельник связался с его адвокатом в Голландии и сказал ему, что надо что-то там в Голландии ему сделать… То есть, позвонить адвокату в Голландии в субботу — прямо скажем, невозможное дело. Позвонить адвокату в России в субботу вечером — норма жизни.

Я без сарказма: мы другие. Я не могу не взять трубку, если звонит доверитель (исключения: я в суде, я — на встрече с другим доверителем, я — умер или почти умер… Но всё равно перезвоню!). Не у всех клиентов европейских адвокатов есть их мобильные телефоны, большинству надо звонить через офис. И в часы работы офиса.

В наш офис можно звонить круглосуточно (даже если никого не будет в офисе — офисная АТС переведёт ваш звонок на мобильник дежурного). Мой мобильный телефон не выключается никогда (кроме времени, когда я в самолёте). У нас есть специально выделенные телефонные линии по которым нам можно звонить в Нью-Йорке, Вильнюсе, Санкт-Петербурге — и всё это для того, чтобы было удобно доверителю. Чтобы звонок нам был проще.

Нам приходится рассчитывать, что нужно быть готовым ответить по сути на любой вопрос и в любую минуту. И, слава богу, это обязательство мы пока что всегда выполняем.

* * *

И в заключение. Адвокату приходится быть больше, чем адвокатом. Это давно уже в России не юридическая помощь, а огромный клубок миллиона разных действий: от уговоров (не переговоров!) до скандалов, от психотерапии до консультации педагога, от переводчика с русского на английской до перевода с чиновничьего на человеческий.

Поэтому адвокат Жаров — это уже давно не только адвокат. А моя команда — далеко не только юристы. И работа команды — не только бумаги и документы, но и часы постоянного общения с массой людей, часы давления, хитрости, доброты, тепла и ласки.

Но названия этой профессии не придумали. И поэтому пока что мы — адвокат Жаров и его команда — помогаем и заботимся, чтобы на свете было больше счастливых детей и их родителей.

Антон Жаров, адвокат, руководитель «Команды адвоката Жарова»,
специалист по семейному и ювенальному (детскому) праву
05/05/2018